Дина Рубина. Русская канарейка. Блудный сын

Вот так трилогия! Начинаешь читать ни шатко, ни валко, потом разгоняешься с замиранием сердца и, приближаясь к финалу, падаешь в блаженную пропасть.

Главный герой Леон, израильский разведчик и оперный певец, гениален во всех своих ипостасях (хотя внутренне остаётся нетерпеливым ребенком). Визит с невестой к её дяде, подпольному торговцу оружием и отцу таинственного Гюнтера, он строит по всем правилам театрального представления. Даже действуя в интересах разведки, Леон Этингер прежде всего – артист.

Он любил эти первые мгновения распахнутой сцены – всегда похожие на первое обнажение желанной женщины, когда ты жадно охватываешь взглядом всю ее, такую новую, неожиданную и все же страстно ожидаемую.

Оставив книгу на время, не могла отвязаться от мысли: кто же из знакомых Леона окажется тем самым зловещим Гюнтером, скрывающим под своей личиной зверя? Когда поймала себя на этом, поняла: роман зацепил не на шутку.  И описания отношений влюбленной пары так особенны, так нетривиальны, что берут за живое.

И вновь, как совсем недавно, когда в одинокой беспомощной тоске мысленно обшаривал гигантские пространства в поисках этой глухой бродяжки, Леон чувствовал, что пропал, погиб, нелеп, смешон и связан… И при этом счастлив, как последний дурень.

Портофино

Для меня очень ценно то, что все детали, на фоне которых развертывается сюжет – настоящие, их можно увидеть, услышать. Вот, например, Портофино – то роковое место, где разошлись дороги Леона и Айи:  я пробегала рассказ о нём глазами и тут же жадно рассматривала фотографии в Интернете. Какая точность и любовь в описании автора!

Заключительную часть романа читала медленно, со вкусом, с наслаждением, смакуя чудесные описания Дины Рубиной – описания всего на свете: стран, городов, людей, страстей, изысканных блюд, архитектурных чудес, картин и, конечно, музыки (она заполняет всё пространство романа, протекает во все другие темы). Попутно слушала те музыкальные произведения, которых касалось перо Рубиной, находила те картины, о которых она рассказывает так проникновенно. Например, вот этот портрет – отражение героини, Айи.

И тут Леона прошибло. Вдруг он понял, кого так мучительно она все это время напоминала. И почему при взгляде на нее то и дело возникают: слепящий свет, голубое покрывало, длинные послеполуденные тени от высоких монастырских стен и тишина каменных прохладных залов… Конечно, вот оно: Палермо, Музей изобразительного искусства, картина Антонелло да Мессина – «Мария Аннунциата»…

Да-да: голубое покрывало, широковатый нос, высокое чело с благородными бровями – мальчиковое лицо из плавных раскосых овалов, и все вместе подчинено единому замыслу. Глаза с припухшими верхними веками ускользают, не смея на тебя взглянуть; щепоть левой руки придерживает на груди покрывало, а правая слегка приподнята: то ли Мария потянулась остановить того Невидимого, кто ее покидает, то ли ощупывает воздух перед собой, еще не веря в произошедшее… И странное ощущение, что эта девушка никого не слышит… Вернее, слышит только жизнь внутри себя.

И упрямая Айя даже в «гиблые месяцы ее беспросветного одиночества и тоски» слышит  эту «жизнь внутри себя» и предчувствует будущее, где «две фигуры, Леона и мальчика, так близко стоящие друг к другу, будто срослись, в нерасторжимой связи двух голосов ведут партию одной мятежной, но смирившейся души…»

Спасибо писательнице, что выбрала жизнь, несмотря на всю горечь развязки.

Прочитать последнюю часть романа можно здесь.

Вы можете прочитать всю трилогию онлайн и принять участие в народном голосовании за победителя среди финалистов премии «Большая книга-2015» здесь.

Дина Рубина. Русская канарейка. Голос

От чего меня трясло в начале чтения второй книги – так это от многословия автора. Надо же было закатить такую руладу: описание двухчасовой деловой встречи в венском ресторане двух разведчиков (главного героя, агента израильской разведки Леона Этингера, с его патроном Натаном Калдманом) – на несколько десятков страниц!

Немалую часть «великого сидения в ресторане» занимают лирические отступления: воспоминания обоих партнеров о том, что их связывало в течение жизни, разговоры о Шуберте и т. д.  Но все эти выпадения из сюжета на самом деле формируют предысторию Леона, дают намёки – как он, гениальный артист и обладатель чарующего голоса, дошел до жизни такой.

Натан:

Ведь Леон, в сущности, вырос у них в доме и уж там‑то оставался ночевать бесчисленное количество раз, вплоть до той последней, той окаянной ночи, которая так и осталась Главной Ночью всей его жизни, черной настолько, сладкой настолько, что бедняга Шуберт с его неистовым стремлением к счастью имел шансы лишь на второе место.

Леон:

Что касается сегодняшней встречи – что ж, они полностью использовали свой шанс. Вообще‑то, он был уверен, что зацепить его можно только через Владку, любимую его пошлую мамку. Правда, Владка была сейчас тоже изгнана в пустыню, и хотя время от времени предпринимала истерические попытки вернуться, не скоро еще вернется; отбудет свой срок на полную катушку. <…> И все же Натан его достал. Достал в тот момент, когда всерьез и окончательно Леон приказал себе обрубить все связи с прошлым, закопать все виды ненависти, зализать все раны и пуститься в тот путь, который в конце концов приведет лишь к колыханию звука, к натяжению голосовых связок, к полету голоса, к единственной любви – Музыке… 

И, наконец, ресторанная встреча завершается заданием: Леон должен поехать в Таиланд с очень важной миссией. Туда же направляется и героиня, Айя. В общем, «не было бы счастья, да несчастье помогло» им снова встретиться. А первая, мимолетная встреча произошла именно в этом ресторане. Вот как выглядит официантка Айя:

Левая половина черепа обрита, на правой дыбом стоит немыслимый бурьян скрученных в сосульки, причудливо раскрашенных прядей. И все лицо – ноздри, брови, губы – пробито множеством серебряных колец и стрел, а хрящи маленьких ушей унизаны колечками так плотно, что кажутся механическими приставками к голове. Все это придавало выражению ее и без того напряженного лица нечто затравленно‑дикарское. Бубна ей не хватает, вот что, мелькнуло у Леона. Девочка нафарширована железяками, как самопальная бомба.

Ну нравятся автору вот такие люди, как Леон и Айя, которые и внешне, и внутренне выламываются из обыденности.

Неожиданно ему захотелось, чтобы у столика вновь возникла та диковатая девица с окольцованным лицом, с густыми шелковыми бровями.

Зачем, зачем она их проткнула?! И если бы извлекла металл, если б разоружилась – заросли бы дырочки в коже, или это лицо, собранное из нежных раскосых овалов, навсегда осталось бы меченным белыми оспинами шрамов?

Заодно интересно знать, на что тебе сдалась эта девчонка, что за тревожащая связь тебе почудилась между нею и самим собой?.. Как странно голос ее звучит – упругий, сопротивляющийся… Преодоление… чего? Угловатость жестов… Откуда эта необъяснимая схожесть между вами, какая‑то опасность, обоюдная загнанность?

И дальше, после такого длинного вступления, вся бешеная скачка сюжета посвящена разгадыванию этой загадки. Интересно, что динамика повествования достигается не за счет «экшена», а благодаря эмоциональности описания картинок прошлого и настоящего.

Кому обязан Леон Этингер своей блестящей карьерой и своим несчастьем; какие несовместимые крови в нём смешаны; продолжит ли свой род «семья, которая вся уже только в нем одном» – об этом вы узнаете, прочитав вторую книгу трилогии Дины Рубиной «Русская канарейка».

Вторая часть трилогии произвела более сильное впечатление. Это остро осязаемый, видимый, слышимый мир, пир вкусов и запахов – и мгновенно сгорающих человеческих страстей.

И мир покоя и любви, передающейся из рода в род.

С бьющимся сердцем жду продолжения.

Купить книгу можно здесь.

Письма Пушкина – юбилейное издание 1887 года

Картина Евгении Гапчинской

Почему о Пушкине как-то не принято говорить? Потому что в голову нам вколотили сразу два отвратительных заблуждения. Причем, взаимоисключающих. Первое: о Пушкине уже все сказано и не по одному разу. Второе: Пушкин неисчерпаем, как электрон – нечего и пытаться. Из того же отравленного источника вытекают: "Солнце русской поэзии" и прочие тупые формулы. В итоге Пушкин от нас надежно изолирован. Открыл рот – получи по сусалам. От кого? От пушкинистов! Это такие патологоанатомы в резиновых перчатках. Непонятно с какого перепугу это племя решило, что Пушкин – мертв. И началось… 

Юрий Иванов

Это цитата из статьи, которая мне безумно нравится. Называется она «Пушкин вместо нефти: то, что нас всех спасёт». Мнение Юрия Иванова и «хрестоматийный глянец», толстым слоем покрывающий образ поэта – два полюса, но, перефразируя Грибоедова, «в мои лета мне должно сметь своё суждение иметь». А составить своё суждение можно только по первоисточникам, например – письмам поэта.

Мастридия Аполлоновна
Горных, моя бабушка

Маленькую старую книжку (письма Пушкина, изданные в 1887 году, к 50-летию со дня смерти поэта) давным-давно подарила мне бабушка, сельская учительница (вот её снимок 100-летней давности). Как эта книга к ней попала – Бог весть, скорей всего, была списана из какой-то библиотеки (судя по расплывшемуся штампу и зачеркнутому инвентарному номеру). Иногда я заглядывала в пушкинские письма, читала несколько страниц – и вот, наконец, решилась прочесть целиком, чтобы сложился цельный образ этого человека.

Письма Пушкина читать очень легко: никакой старинной куртуазности и устаревших речевых оборотов. Живая разговорная речь. Пушкин поистине был человеком будущего. Хотя о будущем высказывался довольно забавно.

«Что ни говори, век наш не век поэтов. Жалеть, кажется, нечего, а все-таки жаль. Круг поэтов делается час от часу теснее. Скоро мы будем принуждены по недостатку слушателей читать свои стихи друг другу на ухо».

Вот так он думал 200 лет назад. Поэтов сейчас в России, наверное, больше, чем когда бы то ни было, и Пушкин определенным образом к этому руку приложил. Но он явно не был оптимистом и всегда рассчитывал на худшее. Не отводил глаза от беспощадной реальности и твердо стоял на ногах.

«Благо, я не принадлежу к нашим писателям 18 века: я пишу для себя, а печатаю для денег, а ничуть не для улыбки прекрасного пола».

Наталья Николаевна Пушкина.
Картина Александра Брюллова

С прекрасным полом он тоже мало церемонился и был весьма откровенен. Из письма жене:

«А о чем я думаю? Вот о чем: чем нам жить будет? Отец не оставил мне имения; он его уже с половину промотал; ваше имение на волосок от погибели. Царь не позволяет мне ни записаться в помещики, ни в журналисты. Писать книги для денег, видит Бог, не могу. У нас ни гроша верного дохода, а верного расхода 30 000. Всё держится на мне, да на тетке. Но ни я, ни тетка не вечны. Что из этого будет, Бог знает. Покамест, грустно».

Да вы почитайте дальше-то! Вот соответствующие страницы.

 

Вообще, письма Пушкина жене – это отдельная песня. Она для него – не кисейная барышня, а понимающий друг, которому он пишет всё, что думает, с обескураживающей прямотой и убийственной иронией. Тон писем немного смягчают нотки нежности и любви, но когда он сердит: держись, жёнка!

«Охота тебе думать о помещении сестер во дворец. Во-первых, вероятно откажут; а во-вторых, коли и возьмут, то подумай, что за скверные толки пойдут по свинскому Петербургу. Ты слишком хороша, мой ангел, чтоб пускаться в просительницы. Погоди; овдовеешь, постареешь — тогда, пожалуй, будь салопницей и титулярной советницей. Мой совет тебе и сестрам быть подале от двора; в нем толку мало». 

Фрагмент картины Петра Кончаловского

Вот еще перлы:

·        Вчера приехал Озеров из Берлина с женою в три обхвата. Славная баба; я, смотря на нее, думал о тебе и желал тебе воротиться из Завода такою же тетехой. Полно тебе быть спичкой.

·        Русский человек в дороге не переодевается и, доехав до места свинья свиньею, идет в баню, которая наша вторая мать. Ты разве не крещеная, что всего этого не знаешь? 

·        На того [Николая I] я перестал сердиться, потому что, в сущности говоря, не он виноват в свинстве, его окружающем. А живя в нужнике, поневоле привыкнешь к <говну>, и вонь его тебе не будет противна, даром что джентльмен. Ух, кабы мне удрать на чистый воздух.

·        …что за беда, что гусарский поручик напился пьян и побил трактирщика, который стал обороняться? Разве в наше время, когда мы били немцев на Красном кабачке, и нам не доставалось, и немцы получали тычки сложа руки? По мне драка Киреева гораздо простительнее, нежели славный обед ваших кавалергардов и благоразумие молодых людей, которым плюют в глаза, а они утираются батистовым платком, смекая, что если выйдет история, так их в Аничков не позовут.

·        Хорошо, коли проживу я лет еще 25; а коли свернусь прежде десяти, так не знаю, что ты будешь делать, и что скажет Машка, а в особенности Сашка. Утешения мало им будет в том, что их папеньку схоронили как шута и что их маменька ужас как мила была на аничковских балах.

·        Женка, женка! я езжу по большим дорогам, живу по три месяца в степной глуши, останавливаюсь в пакостной Москве, которую ненавижу, — для чего? — Для тебя, женка; чтоб ты была спокойна и блистала себе на здоровье, как прилично в твои лета и с твоею красотою. Побереги же и ты меня.

·        Просил я тебя по Калугам не разъезжать, да, видно, уж у тебя такая натура. О твоих кокетственных сношениях с соседом говорить мне нечего. Кокетничать я сам тебе позволил — но читать о том лист кругом подробного описания вовсе мне не нужно. Побранив тебя, беру нежно тебя за уши и целую — благодаря тебя за то, что ты богу молишься на коленях посреди комнаты. Я мало богу молюсь и надеюсь, что твоя чистая молитва лучше моих, как для меня, так и для нас. 

Острый и язвительный ум, легко вскипающая кровь – и при этом трезвый взгляд на жизнь, мудрая снисходительность к чужим недостаткам и сознание собственного несовершенства – вот каким рисуют Пушкина его письма.

Живой, конечно. Живее многих ныне живущих.

P.S. Письма Пушкина можно прочитать здесь: http://pushkin.niv.ru/pushkin/pisma.htm

Ольга Громова. Сахарный ребенок

Хотя детство этой девочки (с рафинированным именем Стелла) в начале 30-х годов прошлого века было вполне сладким (образованная и обеспеченная семья со знатной родословной, обучение иностранным языкам с первых лет жизни), но «сахарным ребенком» её, как ни странно, назвали уже во времена бедствий (отец был репрессирован, мать с 5-летней Стеллой сослали в Киргизию).

После того, как малышке раздробили лицо прикладом за то, что она слишком близко подошла к колючей проволоке в лагере для заключенных, ей пришлось воплощать в жизнь заповеди родителей, внушенные с ранних лет.

Хороший человек всё делает сам.

Хороший человек ничего не боится.

Хороший человек умеет терпеть.

К ним прибавились новые правила, которым учила мама:

Никогда и никому не задавай вопросов. Здесь вопрос может стоить жизни. Спрашивай только у меня, когда никто не слышит.

У матери Стеллы были аристократические корни. Казалось бы, голубая кровь предполагает изнеженность и слабость, но это не тот случай.

Мама была удивительным человеком: всегда спокойная, приветливая, очень доброжелательная, но без малейшего намёка на фамильярность. За всю свою жизнь (а умерла мама в семьдесят два года) я ни разу не слышала, чтобы она повысила голос, и никогда не видела слёз у неё на глазах. И когда, много позже, я встречала в книгах штампы типа «несгибаемая воля», «стальная выдержка», «железный характер», я твёрдо знала, что это как раз про неё.

Девочка держалась за жизнь так же цепко, как и мать. И постепенно поняла еще кое-что:

Ярость — мощное чувство, помогающее выстоять.

Рабство — это состояние души. Свободного человека сделать рабом нельзя. 

Хороших людей всегда больше.

«Сахарным ребенком» беленькую Элю прозвали смуглые киргизы. Но её не заклевали, как белую ворону – потому, наверное, что Эля и её мать тихо, но твердо распространяли вокруг себя добро, свет, образование: учили грамоте, делились знаниями.

Наша память избирательна. И в нашей лагерной жизни, и позже я помню только хороших людей — тех, кто хорошо к нам относился, кто нам помогал.

Вот о них и рассказывает Стелла: о тех, кто стал фундаментом её судьбы и помог понять – она права в упорном стремлении быть собой, в стойкости и терпении.

История Стеллы Нудольской – реальна. Автор книги, Ольга Громова, литературно обработала воспоминания своей подруги и написала повесть для современных подростков. Возможно, кто-то из них поймёт: жизнь человека в большой степени зависит от взгляда на мир. Можно искать негатив в самых благоприятных условиях существования, а можно видеть «луч света в темном царстве», как это удавалось Стелле и её маме. В обоих случаях результат предсказуем.

Читать повесть можно здесь.

Дина Рубина. Русская канарейка. Желтухин (1 часть трилогии)

По мере чтения новых книг Дины Рубиной восторг равномерно убывает – может быть, потому, что повторяются какие-то художественные приёмы автора, надоедают тягучие отступления от сюжета, приедаются некоторые излюбленные темы: например, тема советской коммуналки, тема рыскающего по свету полугения-полузлодея и другие. Но масштаб нарисованного полотна поражает: это судьбы нескольких поколений людей на протяжении целого столетия – на фоне всех мыслимых бед нашей страны. Затем действие плавно перетекает в другие страны.

Начинается всё очень эффектно – с загадочного взрыва машины в Праге, к которому причастен некий странный молодой человек в гриме старушки.

«Такая приятная старая дама… Вернее, не старая, что это я! Годы, конечно, были видны: лицо в морщинах и все такое. Но фигурка ее в светлом плаще, по‑молодому так перетянутом в талии, и этот седой ежик на затылке мальчика‑подростка… И глаза: у стариков таких глаз не бывает».

А далее разворачивается тугая пружина предыстории появления на свет странного мальчика Леона Этингера. Причем, в книге параллельно рассказаны истории двух родов: один произрастает на скудной почве казахстанских степей, второй (Дом Этингеров) – в Одессе. Мистическим образом эти семьи связаны, и совершенно ясно: в конце концов их потомки встретятся, вот только зачем? Чтобы произвести на свет общее чадо? Возможно, хотя сюжеты Дины Рубиной всегда оказываются сложнее и фееричней, чем всевозможные предположения.

Несколько «завлекалочек» из книги, уж очень вкусно написано:

• …Желтухин Второй был – в отличие от остальных зеленых канареек овсянистого напева – желтым и ослепительно гениальным. Свою песню инкрустировал каскадом вставных колен. Пел с открытым клювом, в манере сдержанной страсти, виртуозно меняя тональность и силу звука, «балуясь»: то проходя низами, то поднимая тон, то сводя звук к обморочному зуммеру, трепещущим горлом припадая к тончайшей тишине.
• …И ясно, очень ясно помнится бровастое носатое лицо Зверолова, заштрихованное тонкими прутьями птичьей клетки. Глубоко посаженные черные глаза с выражением требовательного любования и в каждом – по желтому огоньку скачущей канарейки.
• Он долго стоял над кроваткой, замирая от странной робости. Потом решился и указательным пальцем коснулся ладони ребенка – на диво вылепленной, настоящей ладони, открытой, как морская звезда, – и та немедленно отозвалась, схватив его палец, что вызвало цепочку болезненных сердечных спазмов: в груди вдруг пошли взрываться бесшумные гранаты, и осколки их достигали самой глубины его существа.
• …[Леон] невероятно легко, полетно, звонкой прозрачной струей – вылил горлом сложнейшую фиоритуру из арии Розины. Звенящая птичья трель свободно взлетела над пурпурными ложами бенуара с их золоченой лепниной, к огромной притушенной люстре под знаменитым расписным потолком Лефлера и там еще два‑три мгновения трепетала крылышками, прежде чем стихнуть.

Думаю, не надо говорить, как многозначно название книги – «Русская канарейка»…

Впереди – вторая часть романа («Голос»). Все загадки в ней вряд ли будут разгаданы (самые сложные узелки сюжетов Дины Рубиной развязываются в финале), но роман уже захватил, и не отпускает именно это – предощущение раскрытия тайны.

Купить книгу можно здесь.

Джулия Стюарт. Тауэр, зоопарк и черепаха

Это уже четвертая подряд книга о Лондоне, которую мне подкинули неведомые силы.

Зачем? Непонятно. Не буду об этом думать.

Книга читалась тяжело: прочитав первые главы, я её бросила, было жутко. Пугающий сюжет: пожилые супруги страдают из-за смерти единственного позднего ребенка. Эта смерть не объединяет их, а разводит.

При этом автор, описывая их (а также других персонажей), пытается шутить. Юмор, сами понимаете, жутковатый.

Я думала: неужели это тот самый прославленный английский юмор? Бр-р-р-р-р!

То же ощущение – от атмосферы лондонского Тауэра, где живут герои: бифитеры, смотрители и другие служащие этого туристического объекта. Жена главного героя, Геба (гречанка по происхождению) проклинает климат Лондона и неудобство жизни в Тауэре, и я на её стороне: пронизывающая сырость и вечный холод бывшей королевской тюрьмы – не понимаю, как можно там жить!

Вот так выглядят бифитеры – королевские гвардейцы, которые в течение 500 лет охраняют лондонский Тауэр

Прошло время, и читательский мазохизм заставил меня дочитать эту книгу.

Осиротевший отец, бифитер Бальтазар Джонс, становится смотрителем зоопарка в Тауэре, и это отвлекает его от ужасных мыслей о смерти сына. Да и читателю становится легче: даже сами описания животных утешают. С ними столько забот, они беспомощны и капризны, как дети – и так же естественны и непредсказуемы.

Наклонившись, он протянул свинье грейпфрут — единственное угощение, которое удалось найти в кухне, поскольку он спешил проведать зверей после их первой ночи в Тауэре. Свинья, которая в тот момент, когда он вошел, была занята тем, что сладострастно чесалась, тут же перестала тереться о камин и затопала по соломе, принюхиваясь волосатым рылом к желтому шарику. Но вместо того, чтобы съесть, она толкнула его и покатила, семеня следом. Толкнув шар еще и еще раз, свинья бежала за ним с неподдельным восторгом, и кисточка на хвосте трепетала над толстенькими ягодицами, словно флажок. Бальтазар Джонс смотрел на нее завороженно, и добрые десять минут ни человек, ни свинья не выказывали никаких признаков раздражения: она развлекалась, а он наблюдал за представлением.

К тому же сюжет поворачивает к более светлой стороне жизни: многие герои книги влюблены, мы следим за развитием отношений нескольких пар, и в них (слава Богу) нет ничего от слащавого романтизма «мыльной оперы». Все сюжетные ходы движутся по тем же искривлённым тропкам странного английского юмора, который я пыталась постичь.

…при мысли о посещении старейшего бюро находок на Бейкер-стрит в животе бывшего моряка что-то сладко сжималось, как будто он снова попал на корабль. Несколько месяцев назад он застал Валери Дженнингс с приклеенной театральной бородой, и это зрелище взволновало его сверх всякой меры. Оно сейчас же напомнило ему об удивительных бородатых женщинах, которых он повидал в походах по Тихому океану… Несомненное очарование подобных женщин заставляло аборигенов поклоняться им, будто божествам, и приносить им в дар самые крупные черепашьи яйца. Желтками они умащивали бороды, а белками натирали свои могучие тела с соблазнительными складками плоти.

В то, что такая страсть может увенчаться успехом, как-то больше веришь, чем в сказку о прекрасном принце.

В книге множество сведений об истории бывшей королевской тюрьмы, судьбах замученных и казненных здесь узников – это интересно, но не прибавляет любви к мрачной крепости, где стонут привидения. Но прибавляет сочувствия к нынешним обитателям Тауэра: людям, зверям и птицам.

Как ни странно, несмотря на почти «черный» юмор, рассказ о жизни всех персонажей пронизан человечностью.

Конец книги примиряет со всеми прочими её недостатками: он убедительно доказывает, что любовь побеждает всё, даже смерть близкого человека.

Если она, конечно, Любовь.

Читать книгу online

Нил Гейман. Никогде

Вот два отрывка из двух известных книг.

Из романа Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита»:

Воланд заговорил:

– Какой интересный город, не правда ли?

Азазелло шевельнулся и ответил почтительно:

– Мессир, мне больше нравится Рим!

– Да, это дело вкуса, – ответил Воланд.

Через некоторое время опять раздался его голос:

– А отчего этот дым там, на бульваре?

– Это горит Грибоедов, – ответил Азазелло.

– Надо полагать, что это неразлучная парочка, Коровьев и Бегемот, побывала там?

– В этом нет никакого сомнения, мессир.

Опять наступило молчание, и оба находящихся на террасе глядели, как в окнах, повернутых на запад, в верхних этажах громад зажигалось изломанное ослепительное солнце. Глаз Воланда горел так же, как одно из таких окон, хотя Воланд был спиною к закату.

Из романа Нила Геймана «Никогде»:

Над небольшим монастырем на холме поднимался дым – черный на фоне бледного утреннего неба.

На склоне расположились двое. Они с интересом наблюдали, как занимается пламя.

– Знаете, мистер Вандемар, – сказал тот, что пониже, – это будет великолепнейший пожар! – Он ткнул грязным пальцем в сторону монастыря. – Впрочем, полагаю, его обитатели, по понятной причине, не смогут в полной мере оценить великолепие зрелища.

Вот на этом сходство между двумя культовыми романами, вроде бы, и заканчивается. Хотя внешний вид Азазелло… И постоянное ощущение, что где-то за стеной лондонской подземки тихо орудует шайка Воланда…

Небольшое отступление. Последнее время меня преследуют истории о Лондоне: это и рассказы Джеймса Боуэна об уличном коте Бобе; и Джулия Стюарт «Тауэр, зоопарк и черепаха», которую я начала читать и в ужасе бросила – настолько чуждым показался мне и этот лондонский мир, и этот английский юмор; и, наконец, роман Нила Геймана «Никогде» – о «верхнем» (реальном) и «нижнем» (мистическом и фантастическом) Лондоне.

Во всех перечисленных книгах Лондон предстаёт не лучшей своей стороной, грубой и жестокой по отношению к «маленьким» людям (что-то диккенсовское есть в рассказанных историях). Но поскольку я человек русской культуры, у меня еще одна ассоциация: этот Лондон очень напоминает Петербург Достоевского: мир пороков и ужасов, в котором люди страдают, губят друг друга и гибнут сами.

Бросилось в глаза совпадение: уличный музыкант Джеймс Боуэн, человек лондонского «дна», в своей документальной книге говорит, что окружающие люди его не замечали и просто «не видели» до тех пор, пока рядом с ним не появился рыжий кот, который буквально «расколдовал» Джеймса, сделал его «видимым». Роберт, герой романа Нила Геймана «Никогде», случайно попав в «нижний Лондон», тоже стал невидимым для своих прежних друзей, обитателей респектабельного «верхнего» Лондона. И он, тюфяк по натуре, почти от отчаяния превратился в героя ради возвращения прежней жизни. А вернув её, понял, что она ему уже не интересна.

Хочу успокоить будущих читателей романа «Никогде» – его ужасы переносятся гораздо легче, чем кошмары Достоевского. Хотя бы потому, что это стопроцентная фантастика, и хруст костей, который там то и дело слышен – вполне условен. Сюжет динамичный, занимательный, тайна раскрывается в самом конце, развязка эффектна. Думаю, молодым читателям книга особенно понравится. Но я предпочитаю мистику Михаила Булгакова.