1931 год – год сплошной коллективизации, когда земля, её недра, реки
стали собственностью государства и были переданы в пользование
коллективным хозяйствам: объединившимся в них рабочим, крестьянам,
рыбакам…
В это время, после коллективизации, частную торговлю запретили, ремёсла преследовались и облагались налогами.
После коллективизации мой отец, Николай Андреевич Морозов, вступил в
колхоз, сдав в общее хозяйство двух лошадей и корову. Могу сказать:
когда мне исполнилось 6 лет, мне никто не мог показать, где наша бывшая
лошадь, а где корова. Отношение крестьян к своему и общему очень
разнилось. Наших животных просто не стало, их надорвали на работе или
уморили голодом. Кстати, мама говорила, что в 1935 году на коровах в
поле боронили землю. Пахали только на лошадях (вспомни «Поднятую
целину»), а боронили на коровах (на Украине были волы).
Кстати, 1935 год был урожайным, и колхозники до самой смерти
любовались фотографиями, на которых запечатлели, сколько зерна получил
каждый колхозник за свой труд. Больше до конца существования колхозов
они ничего не получали. А почему? Трактор “Фордзон”
В 1935-36 годах появились МТС (машинно-тракторные станции) – сначала в
Покровке, потом в Маминске. МТС давали свою технику и работников
колхозам для обработки полей, уборки и обработки зерна. Техника была
такая: тракторы «Фордзон» (американские) и «СХТЗ» (Сталинградского и
Харьковского тракторных заводов) и другие машины: молотилки, триеры
(зерноочистители), комбайны. Оплату получали натурой, то есть зерном.
Горюче-смазочные материалы, износ техники, зарплата трактористам и
комбайнёрам, содержание МТС и её штатов – тяжелым бременем ложились на
колхоз. Плюс к тому хозяйство должно было платить подоходный налог. Так
что после уборки зерновых все зернышки выметались из колхоза, разве что
кроме семян для посева в следующем году.
Всю зиму часть крестьян занимались очисткой семенного материала от
сорняков, часть ухаживала за коровами, конями и овцами. Пытались завести
свиней, и даже строили свинарники, но свиньи хотели кушать…
Не получилось. Мы бегали в Шилово по свинарнику, заглядывали в колодец…
В Маминске в свинарнике разместилась в 1938 году МТС (это там же,
около глубокого лога, где к тому времени мельница приказала долго жить).
Когда началась война, МТС перевели в церковь.
Во время войны мы варили мыло из колхозных животных, которые умирали
от голода. Каустическая сода превращала в мыло не только мягкие ткани,
но и кости.
Изменилось и меню жителей. Если до колхозов в деревне преобладали
блюда из зерна, мяса, яиц, то лишившись земли, перешли на дары леса,
картофель, овощи. Всё это в большом количестве выращивали на
приусадебном участке (до 50 соток). Зерна или муки в колхозе давали мало
и плохого качества (это были отходы от того зерна, которое уходило
государству). Скота держать в личном хозяйстве не возбранялось, но
каждая «голова» попадала под налог, и нельзя было заготовить достаточное
количество сена для прокорма зимой. Все сенокосы принадлежали колхозу, и
только в конце сезона, когда выполняли «план» для колхоза, давали
участок, на котором можно было собрать 700 – 1000 кг сена, а корове надо
было 2,5 – 3 тонны.
Мы – дети – весной перекапывали эти 50 соток в течение месяца (еще в
школу ходили). Потом занимались заготовкой дров на зиму: тоже давали по 4
– 5 кубометров, а следующий месяц я зарабатывал у лесника (работал на
него) делянку для себя.
Мы оказались в выигрыше потому, что за нашим домом был участок,
заливаемый весной, а порой и летом, если много дождей. Тут мы собирали
еще 1 тонну сена. Зато мы имели осенью 500 ведер картофеля для себя и
для скота (его надо было после посадки прополоть и окучить 2 раза,
выкопать, сохранить в яме и подполье).
Осенью собирали колхозников в клубе и сообщали о том, какой денежный
подоходный налог каждое хозяйство должно выплатить. Плакали, причитали,
как при смерти близкого человека. До этого мы уже сдали 200, а то и 300
литров молока, 40 кг мяса в живом весе (примерно большой баран), 100
яиц. Приходилось ехать в Свердловск, продавать часть картофеля и вносить
еще 300-500 рублей.
В Маминске, кроме колхоза, был промкомбинат, в котором выполняли
столярные работы, делали сани, телеги, выделывали кожи. Сохранялись и
торговые кооперативы, в городах – государственная торговля. Частная
торговля была на рынках, колхозном и вещевом. Но те люди, которые
покупали и перепродавали (фарцовщики), преследовались. Большинство
колхозников еле сводили концы с концами.
До 1931 года сохранялась частная собственность на землю (помните
лозунг: «Земля – крестьянам!»), а фабрики и заводы были
национализированы сразу после гражданской войны.
До 1931 года жители Маминска и Шилово вели и работу на своём
земельном наделе, и имели различные промыслы. К примеру, мой дед по
отцовской линии (Андрей Морозов) был еще и сапожником, а по материнской
линии (Дмитрий Иванович Воробьёв) – универсальным строителем. А так как в
строительстве работа выполняется бригадой, то и все ближайшие
родственники примыкали к нему. Работали они, в основном, на крупных
объектах в Екатеринбурге.
Всё еще зависело от величины земельного надела. У второго деда
(Дмитрия Воробьёва) надел был небольшой, он не мог содержать большое
количество скота (нехватка кормов) и кормить семью в 7 – 8 человек.
Поэтому главный доход получался от промысла. С весны до глубокой осени
они строили Екатеринбург, а свой надел (1,5 десятины) поручали вспахать и
посеять более состоятельному соседу. По осени дочери деда (мама и её
сестры) убирали серпом и урожай этого соседа, и свой. Работа за работу.
Эта часть жителей (с небольшим земельным наделом) после 1931 года бросила землю и уехала жить в Свердловск.
Большинство односельчан занималось торговлей. В нашей местности земли
подзолистые, и в них не все зерновые культуры хорошо плодоносят, а в те
времена не было удобрений. Местные жители на лошадях выезжали в степную
часть Челябинской области, где получали на чернозёме большие урожаи
мягкой (хлебопекарной) пшеницы, привозили её к себе в село, размалывали
на вальцевой мельнице, там же отделяли от шкуры (отруби) и увозили для
продажи в Екатеринбург. Примечание Елены Цековой: Такой промысел мог быть опасным. В 1928 году брат дедушки
(папиного отца), Василий Андреевич Морозов, возвращаясь из Челябинской
области с двумя возами купленного зерна, не доехал до Шилово всего 25
километров. Он был найден убитым в лесу возле деревни Евсюково. Лошади и
повозки с зерном исчезли. Кто убил и ограбил – так и не нашли. Было
Василию 32 года, молодой, красивый. Его жена тоже вскоре умерла, оставив
круглой сиротой маленького сына Сашу. Вот такая трагедия произошла в
нашей семье из-за привычного промысла. Примечательно, что в дальнейшем деревня Евсюково попала в зону
радиоактивного загрязнения после аварии на комбинате «Маяк» в 1957 году,
жителей выселили, а деревню сровняли с землёй.
Выезды местных жителей для закупки зерна в Челябинской области
делались только тогда, когда снега было достаточно для выезда на санях. В
другое время дорог не было. Это толкнуло предпринимателей на
строительство мельниц по всей Исети. Сейчас их нет, но еще на моей
памяти через каждые 2 – 3 километра была мельница, хотя многие уже не
работали или были перестроены на другие цели. В Маминске сделали
электростанцию (на золотые прииски в шахты нужен был электрический
свет). Разрушенная электростанция в селе Маминском
Между Маминском и Шилово мельницу разобрали, растащили, как всё
бесхозное. Она была там, где дорогу на Шилово пересекает большой лог.
В Шилово мельницу сохраняли в рабочем состоянии до 70-х годов. Когда
плотину унесло с ледоходом, и её некому было восстанавливать, то одна из
стен мельницы, которая стояла на столбах из лиственницы, рухнула.
Лиственница и дуб в воде не разрушаются много лет, но просохнув,
становятся хрупкими. Так же хрупки оказались и другие сооружения прошлых
лет…
Село Маминское – моя родина. Односельчане называют коротко – Маминск. В начале XX века в моём родном селе проживало 2362 человека, сейчас живут 1180, в два раза меньше. Как это получилось? Если
вы хотите узнать, каким образом исчез из села памятник
царю-освободителю, почему добыча золота не обогатила местных жителей,
как в XX веке менялся облик Маминска – и много других подробностей, о которых сейчас мало кто помнит – вам сюда.
Об этом рассказал мне мой папа, Василий Николаевич Морозов, бывший директор Маминской школы, а сейчас расскажет и вам…
Ввиду необходимости, переношу сюда один из своих блогов с WordPress, он называется "Папины рассказы"(https://maminsk.wordpress.com/). Это воспоминания моего отца о родных местах.
Этот
роман – победитель престижной литературной премии «Русский Букер» в 2015 году.
Раньше
я читала другую книгу Снегирева, сборник рассказов «Как же её звали», и поняла:
особенность его стиля – бесстрастное описание самых ужасных вещей и явлений. Но
холодность автора обманчива. Человек роняет холодные слова, и при этом его
разрывает изнутри.
В
том сборнике есть рассказ «Женщина из Малаги». Только что герой рассказа был
самцом, в котором просто ревела похоть. И вдруг музыка убивает эти позывы. Он –
больше, чем животное, сложнее и непонятнее.
И
во всех произведениях Снегирева – такая же двойственность: цинизм, и рядом –
непонятное, необъяснимое.
«Вера».
Часто об этой книге говорят: дескать, Вера – это образ России, она отдаётся
тому и этому, и всё без толку.
Если
отвлечься от всяких символов, то Вера – невообразимо прекрасное существо,
задуманное Богом для определенной цели (как и мы все). И так же, как многие в
этой огромной стране, она не видит цели, искажает её.
«Больно
уж всё здесь масштабно и величественно. Дали дальние, леса дремучие,
трубопроводы нескончаемые, и куда бы ни тёк ты по этим трубопроводам, вовек
никуда не дотечёшь.
И великая бездна над
всем этим зияет. И как её ни закупоривай, всё равно сифонит».
День
за днем поглощает Веру «великая бездна». Жутко, сюрреалистично, непоправимо.
Когда роман вышел, как только его ни пытались объяснить. Никто не преуспел.
В
общем, понимайте роман, как хотите – но читать интересно. Особенно оглушает
финал. Ручаюсь, что если «Вера» попадет вам в руки (и в душу), вы её не
забудете.
До мая 2017-го благополучно писала отзывы в блоге на WordPress.
А потом меня угораздило на этой платформе создать еще один блог, другой направленности. Не зная броду, полезла в воду... В результате - писать посты в первый блог я не могу.
